Е. П. Волжиной

Голубчик мой Катя —

не волнуйся, папе лучше. Было крайне нетактично со стороны мамы так пугать тебя. Я говорил с Крыловым, он считает положение серьезным, но не безнадежным.

Сегодня уже 2-е марта, скоро я увижу тебя! Скорее бы. Так трудно мне жилось в этот проклятый месяц. Сколько ударов и горя, сколько страданий, тревог!

Сегодня я снова взбешен и подавлен. И снова А(настасия) Уваровна принуждена была возиться со мной — славная женщина.

Моя детынька Катя — как ты дорога мне, как я люблю тебя!

Что-то будет дальше?

Мне необходимо бросить газету, Катя, — или она съест меня. Я столь¬ко порчу крови с ней. Если б не ты, не любовь к тебе — я завтра бы, даже сегодня — уехал бы из Самары. Но сюда приедешь ты, и если б меня даже жгли — я стану ждать тебя. Однако ты прости меня — но я не могу писать больше. Не могу — ибо я весь пропитан ядом и горечью. Все люди — враги мне, и только ты мне нужна, только в тебя я верю.

Да, я не был у мамы и не поздравлял ее — ты мне прости это. Я все эти дни был в таком сумасшедшем состоянии, жил такой смутной жизнью, — что прямо-таки боялся показаться на глаза ей.

Пока до свидания.

Алексей