Е. П. Волжиной

Жалуясь мне на то, что я мучаю тебя, не посылая тебе писем — что несправедливо, ибо я пишу тебе аккуратно через день, а иногда и каждый день — жалуясь на меня, сама ты, Катя, более чем скупа.

После того письма, которое было написано тобою, очевидно, в очень тяжелом настроении, — вот уже прошло три дня без всякой вести о тебе. Здорова ты? Я этого не знаю и вправе предполагать, что ты болеешь. Улучшилось твое положение у родных? И это мне неизвестно, а это страшно мучает меня.

Что с тобой вообще творится и, наконец, — где ты?

Я ничего не знаю и поневоле должен предполагать все дурное и печальное, ибо предполагать хорошее и веселое — я не умею.

Голубка моя милая — ведь пойми же ты, что это мучительно не знать о тебе ничего!

Хотя бы ты извещала открытыми письмами в две строки о том, как тебе живется и что с тобой. Если тебе нет времени писать о себе подробно — ты хоть это скажи, по крайней мере это все-таки нечто. А у тебя странный метод не говорить ничего.

Я имею тебя спросить, Катя, вот о чем. На днях редакция новой кронштадтской газеты ’’Котлин» обратилась к нам в контору с просьбой выслать ей те NN «Самарс(кой) Газеты» за прошлый год, в которых помещались фальетоны М. Горького. Не знаешь ли ты, что это значит и кто может интересоваться М. Горьким в Балтийском море, кроме тебя? (Надеюсь, я не самонадеян?)

Я был очень изумлен этим запросом — контора послала несколько NN, и я жду, будет из этого еще что-нибудь или нет?

Быть может, они хотели бы меня пригласить в свои туманы? Не поеду.

Меня приглашает «Киевское Слово» — тут еще можно бы думать, но я и тут ничего не думаю.

Я жду тебя — вот и все.

А от тебя ни слуха, ни духа. Неужели и завтра не будет письма?

Ах, Катя, дорогая моя — дорого мне стоит твое молчание.

Алексей