Е. П. Волжиной

Самара, 26 (февраля) 1896 г.

Одиннадцать дней не имел о тебе никаких сведений, — потому что я не получил того письма, о котором ты говоришь в письме, полученном мною сегодня. Я не понимаю причин твоего молчания — я пережил за это время так много, у меня на душе столько скопилось горечи, разочарования и обиды, что даже и твое сегодняшнее милое письмо не в состоянии рассеять того мрака, в котором я живу тепеь.

Я думал, что ты более чутка и деликатна, я не мог себе представить, что ты способна мучить так, как мучила ты меня все это время твоим молчанием, которое я не могу оправдать. Чем я оправдал бы его? Скажи, чем? — Тем, что ты все это время была поглощена новыми впечатлениями, тогда — как я все дни и ночи, каждую минуту жизни жил тоской о тебе и с холодом в душе думал о том, что ты забываешь меня, что я уже не увижу тебя, что все то, что было — было сном и еще одной насмешкой судьбы над моей больной душой, над душой, в которой ты все мое лучшее?

Катя, сколько горечи и боли — ты влила мне в сердце в эти дни. Я положительно сходил с ума, рисуя себе будущее без тебя. Быть может, я поступаю неумно, ибо я бесспорно отдаю себя в твои руки этим письмом. Много любить — это мучение. Я, кажется, люблю тебя больше, чем могу. Я весь поглощен думами о тебе. Ты можешь сказать себе про меня — «он в моих руках, и я сделаю из него все, что захочу». Несомненно, это так и будет. Ты сделаешь из меня или крупного человека или убьешь меня, для чего тоже немного нужно усилий.

Эти дни — сплошная фантасмагория мрачных предчувствий — ты дополняла еще тем, что, помня о других — вроде Сел(ецкого) — совершенно забыла обо мне. Чего — тебе стоило двумя словами спросить меня о твоих подозрениях и о всем том, что побудило тебя написать то письмо, за которое ты так извиняешься. Разве я не сказал бы тебе об этом сразу же и открыто?

Но ты упорно молчала. Почему?

Разве ты забыла, что я не знаю твоего петербургского адреса и что поэтому не мог писать тебе в Петербург. И ты, очевидно, мало обращаешь внимания на мои письма, ибо за все время ты не ответила мне ни на один из моих вопросов о твоем здоровье, положении, о всем, о чем я несколько раз уже писал тебе.

На почте есть — должны быть — мои письма до востребования, я написал их пять, а всех одиннадцать, это двенадцатое.

Катя, как мне больно, что я не могу удержаться и не говорить тебе о всем этом, но, право, я не могу ничего скрыть от тебя. Я знаю, — это письмо произведет на тебя неприятное впечатление, но что делать, что делать?

Твое молчание слишком поразило меня, слишком отравило мою душу сомнениями в том, что ты справедливо — так же, как я тебя оценил — оценишь меня.

Я думал, Катя, что ты добрая и не так подозрительна, я не мог представить себе, что ты будешь мне мстить, — так, как отмстила. А за что? Я не знаю. Знаешь ли ты?

Вся душа моя за эти горькие дни сомнений в тебе и твоей любви — покрылась как бы язвами — и каждый нерв натянут, как струна.

Прости за это письмо — но мне было так трудно, я так душевно болел, что — я говорю, — даже это сегодняшнее милое письмо твое не в состоянии излечить меня. Прости меня — но мне так радостно й больно за то, что снова я могу сказать тебе мои слова, что снова я могу к тебе писать, к моей родной.

Да, это так, я буду слишком тяжел и серьезен для тебя, я утомлю тебя моей любовью, и ты

А впрочем, будь, что будет.

До свидания, дорогая моя!

Алексей