Е. П. Волжиной

Самара, 27 февраля 1896 г.

Боюсь, что вчерашнее мое письмо произвело на тебя неприятное впечатление — хотел бы сгладить его. Милая, ты извинишь мне мой тон, если немного подумаешь о том, что я должен был чувствовать в эти дни полного неведения о тебе и о твоей жизни. Хотя, впрочем, я и теперь знаю об этом столько же, сколько знал на другой день твоего отъезда, — не больше.

Жду я тебя с нетерпением, но не думаю, что ты скоро приедешь, потому что мама, наверное, будет настаивать, чтоб ты осталась и на лето в Петербурге. А если не в Петербурге, то тебя отправят куда-нибудь в деревню. Я снова останусь один — это печально, но, пожалуй, для тебя необходимо прожить лето на чистом воздухе, дабы хорошенько поправить здоровье. Я же все это время буду упорно работать и с осени уже — отдохну.

Теперь — с марта — я получаю 125 р., а с апреля буду получать 150. Написал два рассказа больших — они могут дать minimum 300 р. — если, конечно, будут напечатаны. Уплатил конторе р. 60. Но, о ужас! — Встреча Нового года обошлась мне в 64 р.! — Я становлюсь расчетливым. Это смешно — не правда ли?

Что поделаешь, дорогая моя?

О папе — не беспокойся, он был действительно плох, но теперь поправился, и Крылов говорит, что есть надежда на выздоровление.

Не могу не заметить тебе, что ты все того*, убийственно мало пишешь. Меня это даже пугает — неужели тебе нечего сказать? 22 дня я не вижу тебя, и в эти дни ты мне в 22 раза стала понятнее и ближе. Я вспоминал все твои слова и жесты и взгляды — и все старался как можно ближе встать к тебе — моя детка дорогая.

Я знаю, что ты очень чуткая, что у тебя нежная душа, что с тобой нужно быть крайне осторожным и тоже чутким, чтобы как-нибудь не задеть струн твоей души. Но меня пугает то, что ты так нервозна и такой маленький ребеночек. И побаиваюсь…

Но все это дело будущего, и, право, я не стал бы говорить о таких вещах, если б не чувствовал себя так грустно и плохо без тебя. Я несколько мистик, и мне все кажется, что впереди меня ждет какое-то несчастие.

Пускай оно будет — но лишь бы не ты его создала, потому что я хочу во что бы то ни стало сохранить о тебе только хорошие и светлые воспоминания, только чистые и нежные мысли. Я так много тебя люблю и так хотелось бы видеть тебя счастливой, веселой, довольной, — что, право, — ради этого готов пожертвовать даже всем, и самое меньшее жизнью, которую я все менее и менее ценю. Скверно жить, а особенно скверно, когда любишь, но не веришь.

Впрочем — бросим грустные темы и поговорим о жизни. Посылаю немного денег, быть может, годятся тебе — сходишь послушать хорошей музыки, чего-нибудь купишь. Перед отъездом — вышлю еще — нужно — чтобы ты купила мне несколько новых книг. Ты любишь стихи? — купи себе новое издание Минского и ’’Восточные мотивы» Величко. Покупай у Суворина. Сологуба мне не надо — о Бальмонте не забудь.

Частенько бываю у твоих. Кажется, я все более не нравлюсь М(арии) А(лександровне) и Шуре8, прошлый раз, когда я выразил мое огорчение по поводу отсутствия вестей от тебя, М.А. прямо сказала мне:

— Наверное, новое знакомство, какое-нибудь интересное увлечение…

Она так спокойно говорила, точно и не могла подозревать, как больно мне слышать подобные речи. Вообще она, кажется, была бы очень довольна, — если б ты заменила меня кем-либо другим. На мои просьбы написать тебе — отвечали холодно, и не знаю, писали ли.

Однако до свидания, дорогая моя.

Будь здорова и весела.

Твой Алексей