Творчество Максима Горького

7 Пришел из редакции — где не получил от тебя письма, — домой, где тоже нет письма от тебя. Катинька моя, мне так грустно, когда я подумаю, что тебе, может быть, весело, и ты в этот момент забываешь обо мне. Как все люди, и я эгоист, как все влюблённые, и я хочу, чтобы во мне ты видела каждую думу мою о тебе. В понедельник — пошлю в «Рус(ское) Богат(ство)» «Первый рассказ», вещь, которая, на мой взгляд, должна возбудить толки, ибо тема этой вещи очень важна. Я писал её, не щадя себя, и вложил в нее много моей правды. У меня, Катя, есть своя правда, совершенно отличная от той, которая принята в жизни, и мне много придётся страдать за мою правду, потому что её не скоро поймут и долго будут издеваться надо мной за нее. Ты тогда поможешь мне снести тяжесть жизни и насмешек, которые падут на меня? Теперь у нас в редакции новое распределение работ — Сел(ецкий) читает корреспонденции, вырезки разделены между ним и Давыдовым, «Очерки» пишу я, а «Между прочим» мы все хотим писать поочерёдно. Эта твоя Оля Дурова — страшно глупа, если она не душевнобольная. Представь, она влюбилась в Сем(ена) Иван(овича) и не только не скрывает, а даже рисуется этим. Над ней все смеются. Мне она тоже страшно надоедает, желая иметь меня посредником между нею и С. И. , который очень смущен её ухаживаниями и бегает от нее. Получаешь ты газету? Как тебе понравился мой фальетон в сегодняшнем N-e? Норкина — умирает. Не сегодня-завтра она будет лежать в гробу. Жалко эту беднягу, умирающую не любя. Кто-то, однако, распустил по городу слух, что она была влюблена в меня и что это я — причина её чахотки. Мне кажется, это Кишкин старается и Смирнов. Последний со мной холоден и сух, потому что недавно Зин(аида) Кар(ловна) говорила с Нас(тасьей) Ув(аровной) обо мне в духе для него, дескать, не лестном. Какие мелочные они люди! Неужели и я стану таков, когда буду мужем твоим? Невероятно. Живется серо и скучно. Думы о тебе принимают иногда такой болезненно острый характер — что мне хочется все бросить и ехать к тебе. Но увы — нельзя. Завтра иду к Вашим, т. е. к Твоим. Почему это я написал «к вашим»? Не знаю. Какое-то предчувствие давит меня, Катя, моя милая детонька. До свидания.
Алексей Я буду просить тебя исполнить мой каприз — который, быть может, покажется тебе странным. Я прошу о пустяках, в сущности, — перемени бумагу и конверты. Пусть бумага будет простой, белой, побольше форматом, а конверты без этого золота и т. д. Меня — смейся, если хочешь! — оскорбляет эта мелочь. На такой бумаге и в таких конвертах пишут флиртующие барышни и дамы полусвета — своим поклонникам. Им идет все это. Тебе — не идет. Уверяю тебя, что я прямо-таки боюсь этой цветной бумаги, и ты прости меня за эту странность, наверное, непонятную тебе. Мало ты пишешь на этих куцых бумажках — и я, быть может, выиграю, если ты переменишь их. Получил от Зины письмо в то именно время, как отправлял к тебе письмо. Мне очень бы хотелось, чтоб вы встретились и обе написали мне о взаимном впечатлении, которое вы произведете друг на друга. Ты видишь — она ждет тебя. Я уверен, что вы полюбите друг друга. До свидания!
Твой Алексей Кончил работать — 3 ½ часа писал. Теперь лягу, буду читать и думать о тебе, мое дитятко. Моя птичка. Моя звёздочка. И как бы я ни назвал тебя — все это ничего не говорит ни мне и ни тебе. Да, я часто вспоминаю наши дежурства — тогда все было так понятно — и можно было поцеловать тебя. Ты всегда была доброй, я жадным, но ты не сердилась на меня. Катя — душу бы я продал за возможность обвенчаться после Пасхи, а не осенью. И однако — придётся, кажется, ждать до осени и копить деньги. Всё деньги. Голубка моя — разве это не гадко — деньги мешают жить, тогда как они должны помогать жить?