Письмо 3-е
Думаю, что оно уже не застанет тебя в Москве — предшествовавшее ему я послал в Кронштадт.
Рад, что ты здорова и, кажется, покойна. Доволен, что идешь смотреть Москву — напиши мне о впечатлениях. Люблю тебя все больше, все больше тоскую о тебе, но и тоской моей я счастлив.
Такое наслаждение думать о тебе, маленькой девочке, немножко капризной, иногда такой глубокой и чуткой, всегда чистой и наивной с милыми мне живыми глазками и губками, о которых нельзя сказать, что они скупы. Дитятко мое — мне кажется, что я расту — любя тебя.
Мне думается, что с тобой я буду много и хорошо работать, что впереди у меня есть и слава, которой я буду обязан главным образом тебе — моя муза, и много, много хорошего дашь ты мне.
Я же тебе — всего себя. Во мне, наверное, найдется, чем заплатить тебе за твою любовь — внутренно я не беден, нет, с уверенностью скажу это.
Моя горлинка, моя жизнь, моя милая Катя — так хочется поцеловать тебя!
Пока не пишу больше тебе — пишу маме М(арии) С(ергеевне), к которой исполнен горячим чувством. Как я рад, что ты понимаешь ее и любишь. Целую.
Алексей
Не сердись, моя деточка, что я написал так мало — уже поздно, раньше — не мог, не было времени, а завтра у нас произойдет, наверное, очень серьезное столкновение с Др(обыш-Дробышевским) — и нужно подготовиться к нему.
Все мы — я, К(остерин), С(елецкий) и Д(авыдов), завтра предложим ему нечто такое, что пособьет ему спесь и — если нам удастся — очень благотворно повлияет на газету. Хотя я с удовольствием послал бы газету к Сатане. О, если б мне достать 1000 р.! Я бы уплатил сразу долги — и свободен, как птица! Мы венчаемся и уезжаем с тобой на лето в деревню. Я работаю — и к осени 1000- покрыта. С избытком даже.
Два хороших удара равнодушию публики — и я — известность!
Остальное — не трудно. Дальше для меня нет препятствий. Дальше только ты, твоя любовь, мое счастье и снова ты и всегда ты! Катя моя! Проклятие деньгам!
Проклятие деньгам и тем условиям жизни, которые позволяют человеку зависеть от рубля — бумажки грязной и скверной.
Из-за этого рубля погибло много великих людей, и я — быть может — погибну из-за него же.
Он — как печать дьявола на судьбе людей.
Катя, голубка моя, как хорошо, что ты не знакома с жизнью, с этим мучением, с этим вечным подчинением великих замыслов — ничтожным препятствиям, с этой горькой, жестокой насмешкой надо всем, что хорошо и свято.
Дитятко! Если бы ты никогда не поняла всей горечи человеческого существования! Я позабочусь о том, чтобы скрыть от тебя ужасы жизни — но удастся ли мне это?
Люблю тебя! Хочу видеть. Уже жду, когда ты воротишься. У мамы еще не был ни раза — завтра иду к ней.
До свидания!
Алексей