Дорогая моя!
Вчера и сегодня от тебя не было писем и, представь себе, — со мной случилось крупное несчастие. Точно это именно потому, что в эти дни я жил без моего ангела-хранителя.
Расскажу, в чем дело.
Я уже писал тебе в Москву, что у нас предполагается объяснение с Др(обышевским) по поводу ведения газеты. Оно должно было состояться сегодня. Утром, придя в редакцию, я увидал, что Давидов смотрит на меня какими-то особенными глазами. Спрашиваю, что это значит, и получаю в ответ:
— «Вчера я говорил с Дробышем, и он сказал мне, что Вы, Алексей) Макс(имович), ведете противу нас с Селецким и Дробышем — интриги. Вы намерены выжить всех нас троих и занять в газете сначала пост редактора, а потом соиздателя. Дробышевский объясняет Ваше поведение эгоизмом влюбленного и тем, что Вам теперь нужно много денег для свадьбы. Селецкий тоже ушел говорить с Дробышев- ским, очень восстановленный против Вас»
Представь себе, Катя, мое изумление! Я был одновременно и взволнован и подавлен этой наглой ложью.
Является Дробышевский — я сейчас же к нему и требую у него объяснения этого нахальства.
Взбешенный, я кричу и топаю на него ногами, ругаюсь, как пьяный, и т.д. Вообще мне даже стыдно вспомнить о этой печальной сцене. Он оправдывается, путается, извивается, как змея, — мою сторону берет Давыдов, Костерин, и мы, наконец, уличаем его в клевете. Я ухожу, заявив, что больше не работаю в газете. Иду искать Селецкого, чтобы объясниться с ним — захожу к Босяцким, тут меня не приглашают раздеваться, смотря на меня косо, и вообще я вижу, что моя репутация здесь втоптана в грязь. Мне даже руки не подают. Иду домой — навстречу мне Иван1 с письмом Дробышевского2, в котором этот господин просит у меня извинения, объясняя свою клевету — недоразумением. Очень хорошо. Идут в редакцию, жму Дробышу руку и говорю, что готов извинить ему все это и что вообще позабуду о этом инциденте.
Увы — я поторопился великодушничать. Дробыш с Устиньей распустили по всему городу слух о том, что я интригую противу всей редакции.
Что мне делать? Доверие и симпатии редакции и Костерина на моей стороне, положение Дробыша невозможно, но и мое положение тоже некрасиво.
Я — опорочен Дробышем. Мне кажется, что меня всего вымазали грязью, и я, право, не знаю, когда мне было так больно, как больно теперь.
Письмо Дробышевского, конечно, оправдывает меня — но что мне до этого?
Ему хорошо — он ударил меня и тотчас же лег на землю — крича: «лежачего не бьют!»
Деточка моя — что же мне делать? Драться с ним на дуэли? Но он теперь так жалок, уличенный, провожаемый общим презрением, — что, право, не заслуживает ни мести, ни даже взгляда на него.
Родная моя — а мне так больно. Скажи, что бы ты сделала, если б тебя незаслуженно оскорбили? Катя моя, деточка моя, как я страдаю, как тяжело у меня на душе, как скверно, противно мне жить.
И нет тебя — моей горлинки. Что мне все эти добрые взгляды на меня, эти ласки, внимание, сочувствие всех, если нет тебя. Ребенок мой — скажи мне что ни то, что сделало бы мне легче на душе.
Жду письма твоего.
Твой
Алексей