Милое, детское, пачканое письмо твое получил и был так рад, так счастлив. От него пахнет свежестью, весной и поцелуями, и я так жадно ждал его, так хотелось почитать тебя — я слушал тебя и целовал — но не читал еще до сего дня. Ты и в письмах твоих все тот же дорогой мне, мой милый ребенок, которого я так люблю, которого теперь вот и всегда мне хочется целовать, носить на руках, всячески нежить и учить думать и помогать понимать жизнь, ее великие задачи, наслаждаться ее хорошим, читать, мечтать, любить и трудиться для того, чтоб свить гнездышко, в котором нам с тобой жилось бы интересно и дышалось легко.
Все это будет, Катя, мое доброе дитятко?
Как эхо повторю за тобой: «скучно, родная моя, тоска без тебя». Но я не падаю духом и хорошо работаю, зная, что это необходимо для нашего будущего. Работается живо, споро и, кажется, недурно. Не падай духом и ты, не тоскуй и не думай обо мне дурно. Я люблю тебя хорошо — сознательно и крепко. Желаю и тебе любить меня так же, как я тебя люблю, — это дало бы тебе много наслаждения. Знаешь, кто в Самаре лучше всех относится к тебе и кто может быть — со временем — нашим хорошим другом, немножко влюбленным в обоих нас? Не догадаешься!
Скажу уж — это Давыдов. Сегодня мы с ним много интимничали, он объяснялся мне в любви и много хорошего и умного сказал о тебе. Оказывается, он очень пристально следил за нами и даже защищал нас от некоторых сплетен. Он еще не выработавшийся, туманный человек, но честный и искренний малый. Я не знаю, нравится ли он тебе — но хотел бы этого.
Где ты теперь? Не представляю. Знаю только, что ты спишь — потому что теперь три часа ночи, и думаю, что ты спишь, свернувшись калачиком. Так обыкновенно спят такие гибкие фигурки, как ты — моя славненькая маленькая девочка, без которой мне живется так серо.
Это письмо пишу тоже в Кронштадт, потому что уверен — оно не застало бы тебя в Москве. Что с тобой было дорогой, какое впечатление произвела на тебя Москва, где ты в ней была и вообще, что ты думала и чувствовала за это время. Наверно, ты ждала в Москве письмо и, наверное, очень сердилась на меня, да? А я сердился на тебя до получения письма из Ряжска- нет, не сердился, это неправда, а просто тосковал о тебе, как тоскую и теперь, когда пишу — говорю с тобой, как буду тосковать завтра и всегда, пока снова не увижу, не увижу тебя рядом с собой.
Детынька, хочешь сделать мне подарок?
Если — да, то вот что сделай — купи у Суворина на Невском — «Книжний магазин «Нового Времени»» —
Стихи Бальмонта «В безбрежности».
Его же перевод Шелли, 4-й выпуск,
и стихи Федора Сологуба.
Прочитай их сама, подчеркни то, что особенно понравится тебе или поразит тебя, напиши на книжках что-нибудь для меня и вышли их мне бандеролью. Если все это займет тебя — сделай. Мне не хочется, чтобы у тебя была «тоска» — и чтобы думы обо мне рождали у тебя дурное настроенье. Я думаю о тебе только с радостью, — с той радостью, с которой, наверное, верующие люди думают о Боге — ведь ты моя Боженька, и хотя не буду молиться тебе, но, пока ты захочешь этого, горячо буду любить тебя и служить тебе. Я думаю о тебе, детка моя, только с радостью, а тоскую я не потому, что тебя нет со мной — я верю, ты будешь — а потому, что я боюсь за тебя.
Такой ли ты воротишься, какой уехала?
Что с тобой — быть может, тебе скучно, неудобно, нездоровится — быть может, тебя мучает какая-либо мысль и ты чувствуешь себя одинокой?
Я ничего не знаю о тебе, и мне больно это, и от этого мне тошно. Ты о всем будешь писать мне, да? И о том впечатлении, какое производят на тебя мои письма, не забудь, напиши. Мне нужно это знать — и ты напиши об этом подробно.
Быть может, во всем, что я тебе пишу сейчас, есть одна нота, которая тебе не нравится, и, может быть, эта нота — именно то, что я так часто называю тебя ребенком?
Катя, ты ребенок — потому что у тебя кристально чистое, прозрачное сердце, и этим нужно гордиться — чистые сердца так редки в жизни! Не нужно обижаться на то, что я считаю себя опытнее тебя и более знающим жизнь, чем ты, ведь я люблю тебя, звездочка моя, и я хочу быть искренным с тобой. А что я опытнее тебя, поверь, я не горжусь этим, напротив — готов заплакать от этого. Много пятен положила жизнь на мое сердце, и я боюсь, что скоро оно покажется тебе больным, неинтересным, не стоющим твоей любви. И я еще боюсь, что тебе трудно будет понимать меня и этот труд утомит тебя и не захочешь ты тогда понять меня. Но это — в будущем.
А теперь я люблю тебя и этой любовью живу. Целую твои ножки. Будь здорова, пиши и не скучай!
Алексей