Дитятко мое!
Проводил я тебя — и тревожной тоской мое сердце полно. Сразу стало так пусто и тускло и так сильно захотелось догнать тебя и обнять и не пускать никуда, но здравый смысл — в лице Карла Карловича — сказал мне:
— Воротится ведь! Чего Вы это? Не стыдно? Поедемте-ка, я Вас довезу!
Видишь — какие простые и даже грубоватые слова? Мне стало холодно, и я поехал с ним. Дорогой он хвалил меня за то, что у меня «хороший вкус» — а тебя за то, что ты милая и простая девочка — «немного капризная, но это, может быть, — пройдет». А я слушал его, и у меня сердце так ныло и тосковало, и мне так хотелось воротить, воротить тебя?
Приехал к вам — стали чай пить. Дружок воет. Шура3 волнуется, маме грустно — но она хочет скрыть это — папа, ничего не скрывая, злится на всех. Сидел у вас до одиннадцати и все считал, сколько ты верст отъехала. Потом ушел домой.
Дома меня охватил прямо-таки отчаяннейший припадок тоски — никого нет, один я, — а из умывальника капля за каплей падает вода в железный таз — раздаются мерные, печальные звуки, точно время само себя считает. Я поси дел-пол ежа л, походил и ушел в редакцию. Там темно и нет никого, кроме воспоминаний. Но хотя они так хороши и так свежи, — а тебя уже нет!
Катя, моя дорогая, зачем нужно было, чтобы ты уехала?
Да, впрочем, это было необходимо. Скажу тебе по секрету, что это глупо и тяжело гораздо более, чем необходимо.
Мне стало плохо и в редакции, и я поехал в театр. Но с дороги вернулся — в театре могли встретиться разные знакомые физиономии — а мне, кроме тебя, — никого не нужно.
Возвращаясь из театра — я разозлился на себя — из-за чего это я так раскис? Ведь ты воротишься — да? И нужно было, чтоб ты уехала — значит — все ясно и тосковать не о чем.
Но, хотя ты и воротишься, хотя и нужно было, чтоб ты поехала затем, чтоб воротиться — все доводы рассудка ничто пред болью сердца. У него своя логика.
Мне до слез грустно.
Поехал к Кишкину — нет дома. Смирновы в театре. К Босяцким!
Приехал. Там — Содом и Гоморра. Все — выпили и сильно выпили. Гимназистки, гимназисты, Арефьев, который почему-то вздумал отрекомендоваться мне — все это шумно, пьяно и грубо и глупо. Селецкий — пьян. Босяцкая — тоже. Музыка, какие-то бешеные танцы. Я изругал Селецкого, наговорил колкостей Дробышевскому и Устинье, наступил на ногу какому-то Захаревичу — дурак’a lа капуль-и, исполнив все это, с бешенством ушел от них. (Завтра пойду извинюсь перед Босяцкими).)
Юлька — представь! — тоже пьяная. Все такие пошлые, маленькие, жалкие.
Долго гулял по Дворянской, пришел домой — лег и думал о тебе, стал было читать — не могу.
И вот — пишу тебе.
Родная моя! Прости — письмо и неинтересно, и разбросано, и небрежно. Но у меня в голове — пусто, а в сердце так много, что трудно сказать что-нибудь ясное.
Ясно одно — я тебя люблю и ты мой смысл жизни, моя муза и родина, моя мать и сестра, все, чего я искал, чего у меня не было, чего я всегда хотел и что, наконец, я, кажется, нашел в тебе.
Теперь, когда тебя здесь нет, я вижу, как ты мне дорога — сразу вижу это — вот уже твоя поездка и оправдывается. Что-то ты обо мне думаешь?
Страх потерять тебя, не увидать уже больше — усилит мою любовь к тебе — что я тогда буду делать? Что-то ты теперь чувствуешь? И вдруг ты увидишь, что тебе и без меня хорошо живется и что я совсем не необходим тебе? Что твоя жизнь возможна и без меня? Скажи по чести, как другу — ведь ты без меня можешь жить? Да? А я без тебя — нет! Я люблю тебя, сильно, глубоко, всю тебя люблю, каждый твой жест и каждую жилку — и недостатки твои, всё люблю! Катя, подумай обо мне! Дитятко мое — взвесь твое чувство — серьезно ли оно?
Что говорила тебе дорогой М(ария) С(ергеевна)? Напиши мне. Вообще напиши о всех впечатлениях дороги. Москва, наверное, произвела на тебя тяжелое впечатление, встретив тебя звоном колоколов? Родная моя маленькая девочка, так глубоко любимая мной!
Не обманись в себе, не обмани меня! В девятнадцать лет трудно отличать любовь от увлечения — подумай!
И — верь мне — я твой друг, всегда твой друг искренний, преданный тебе — и это не слова, что бы ни случилось — я твой друг. Горлинка моя! Глазок твоих не зубуду всю жизнь. Боже мой — боюсь я чего-то. Т.е. чего-то — тебя боюсь. Ты так молода, ты такой еще ребенок — Катя, Катя!
Да сохранит тебя Бог, в которого ты веруешь, от ошибок! Пиши ради Бога скорее. Так жду писем.
И — до свидания. Целую твои ручки — всю тебя целую. Не скрывай от меня ничего — и мать не поймет тебя так скоро и просто, как я пойму.
Алексей