Христос воскресе, моя хорошая Елена Михайловна!
Да расцветет Ваше доброе сердце всеми цветами грез и надежд, пусть его переполнят лучшие мечтания, и да посетят Вас радостные и легкие сны!
Кроме этого — ничего не умею пожелать Вам. Хорошее в жизни — вне действительности, и если б я не умел жить мечтой и ей раскрашивать реальное — уже давно от меня не осталось бы ни куска.
Рекомендую и Вам жить воображая, а не думая. Ибо как бы много Вы ни думали, едва ли Вам удастся развязать хотя бы и маленький узел, завязанный жизнью на Вашем пути. Такие узлы — не развяжет ум, их разрывают руками, но для этого нужно иметь сильное сердце и очень хотеть жить.
Ба! Я сегодня все философствую. К этому занятию меня особенно побуждают три таракана, усевшиеся на стене в светлом пятне от моей лампы. Они давно уже сидят и, меланхолически поводя усами, беседуют о чем-то беззвучно, но так живо.
Я завидую им — будь я таракан, мне не жилось бы так мучительно и горько, как живется, несмотря на то, что тогда я рисковал бы быть отравленным кроном и бурой.
Но, увы! Мне суждено быть человеком, сотрудником «С(амарской) Глазеты)» и суждено мне писать Вам письмо тогда, как я хотел бы сидеть против Вас и говорить с Вами, и смотреть на Вас, и слушать, как бы Вы отвечали мне на мои речи. Поставим здесь точки, за неимением слов.
Милая Елена Михайловна! Я сообщу Вам пресмешную вещь — я — чувствую — непреодолимое — желание — писать — стихи!
Это уморительно, не правда ли? Но уж я так устроен, что всегда в моменты безнадежных конфликтов преисполняюсь меланхолической поэзией и туманно-печальной философией.
В письме к Володе я чрезмерно-подробно рассказал, как мне погано и гнусно ради праздника Христова.
Было бы бесполезно рассказывать об этом еще и Вам.
Поговорим о вещах простых и ясных.
Женя, — сиречь Часовенка, приехала? Это такая милая девушка, желаю ей счастья не знать жизнь и людей!
Похристосуйтесь с нею за меня и покрепче.
Милейшего маленького человека Витьку, который, положив руки на подоконник, таращит на меня глазенки, и брата его Колю — задумчивого господина лет шести — с обоими ими поступить по тому же рецепту, что и с Женей. Сии малые люди в рамке, стоющей 3 р., стоят на столе под моим носом, и я очень доволен сей с ними близостью.
Все напоминающее мне Вас — все Ваше, и до Вас относящееся будит во мне хорошее, теплое, сладкое, грустное чувство, и я люблю его, это чувство.
Смирнов, славный малый, нотариус, с которым я на Пасхе буду иметь разговор о Володе, как человеке, которому тоже нужно быть нотариусом, — Смирнов рекомендует мне купить велосипед. Если только я сделаю эту глупость, с рассрочкой платежа на шесть месяцев, — я еду в Нижний. Еду в Нижний, где меня будет мучить Ольга, и Вы будете говорить мне в утешение разные добрые и ласковые слова.
Я, впрочем, и пешком пришел бы за этим к Вам, если бы, да кабы и т.д. и прочее такое.
Но я помню, все помню, и знаю, и представляю, и живу двойной жизнью. С одной стороны — боюсь Ольги и думаю о ней, с другой, немножко мечтаю о Вас и постоянно потихоньку заглядываю в будущее, где ровно ничего хорошего никто не припас для меня.
Но это неважно — ведь мечтать не возбраняется? Будем мечтать.
А(лександр) А(лексеевич) кончил писать Вам и строго требует от меня карточек, для рассылки каким-то людям из прошлого. Очень хорошо.
Я нарисовал на карточках чертей и потихоньку от него положил их в конверты, адресованные мифическим людям.
Заранее восхищаюсь их недоумением. Только на карточке Катери- нушке не начертил чертей.
Мне сегодня отчаянно весело — сердце бьется так, что — чуть не задыхаюсь, голова трещит, руки дрожат.
Это действие письма О(льги) Ю(льевны). Мои руки! Они меня приводят в ужас! Особенно — правая — в ней квартирует ревматизм, и я еле-еле надеваю на нее письмо, т.е. не письмо, а пальто. Писать — больно.
Вообще ревматизм — все полнее забирает меня. Это хорошо — значит я умру от разрыва сердца. Прекрасно — кратко и ясно.
Ах, Ел. Михайловна, я говорю глупости, да! Я знаю. Но — Вы не обращайте внимания на это.
Сейчас пробило два часа. Вы спите теперь в два часа ночи. Это очень хорошо. Сон? Ах, это очень, очень приятно — особенно, если ничего не снится — страшного — О.Ю. — чертей, аллигаторов и мельниц.
Прошлый раз меня с О.Ю. похитили черти и аллигаторы. Они оттащили нас на мельницу — где О.Ю. тотчас же принялась меня размалывать в порошок. Порошок получился мелкий и белый, черти стали пудриться им, а аллигаторы захохотали надо всем этим и захохотали до того громко и страшно, что ай, ай, ай! А то я еще видел, как мной засевали болото — тоже очень смешно. Ходят по кочкам высокие джентльмены в зеленых костюмах и сеют меня сквозь громадное решето. Это очень больно!
До свидания.
Ваш Алексей Пешков