Е. М. Черновой

Лежу у Ваших ног и с благодарностью, с благоговением целую их.

Зачем Вы так хороши, так чудно умны, так свято добры? Вы думаете, я не понимаю, какие мучения быть такой, как Вы, и жить так и тем, чем живете Вы? Я все понимаю, все понимаю, поверьте мне — все понимаю. И есть на моей совести одна тяжесть, которая никогда не спадет с нее, никогда, уж я знаю.

Я читал Ваше маленькое письмо, и в каждом слове его было больше ума, чувства и женщины-человека, чем в целом письме моей будущей жены. Вы никогда не говорите ей этого — потому что ведь это не может не обидеть ее, согласитесь, ибо она очень чуткая девушка. Она ребенок. В этом все ее достоинства и все недостатки. Потом она будет женщиной.

А потом — она расплатится со мной за все мои увлечения. Она, собственно говоря, затем и поставлена Судьбой на пути моем, чтобы отомстить за Ольгу, за Вас, за все и за себя.

Описать Вам ее? Разве это возможно, Вы шутите. Человек человека только узнаёт, но никогда не знает. И чем больше узнаёт, тем больше тоски и одиночества ощущает он. Не всегда, впрочем.

Иногда, чем больше узнает, тем больше жалеет себя за слепоту своего ума и за нерешительность сердца.

Упокой Господи душу мою!

Описать Вам ее:

Екатерина Павловна Волжина дворянка из разорившихся, кончила гимназию, 19 лет от роду, среднего роста, гибкая, волосы вьющиеся, глаза не знаю какие, рот и нос не красивы.

Какие у нее желания?

В данное время желает как можно скорее возвратиться в Самару и обвенчаться со мной.

Мне это желание нравится.

Занимается: корректурой в «С(амарской) Г(азете)».

Что она любит? Говорит, что меня любит. Верю.

Чем вообще живет?

Я давно думаю над этим коварным вопросом, коварным, потому что он неразрешим.

Чем вообще люди живут, а также зачем это они живут? В одинокие ночи мои, когда мне не спится и не читается и не пишется, а все только думается, я даю своему воображению свободу, и оно лезет «за пределы возможного, в недра недр бесконечности’’.

«Пространство и миры я в страхе созерцаю» — и картины, рисующиеся мне, стоят вне всяких уподоблений.

Но все-таки попробую. Представьте Вы себе великий океан и в нем положим, горошину, а на ней несколько миллионов живых существ. Одна из них я, другая Вы и т.д.

На кой чорт нужна горошина? И зачем на ней мы торчим?

Ах, пространство и миры — это какая-то громаднейшая чаша, в ней суп с клецками — на каждой клецке миллиарды живых существ. — и ни один повар не скажет для чего все это приготовлено.

Ведь не для Смерти же? Так зачем?

Итак — бесполезно спрашивать о том, чем мы живем, коли мы не знаем, зачем мы живем.

Я — не знаю, чем я живу — как может знать это Катя? Впрочем, если спросить ее, она ответит пожалуй — Любовью!

Это, конечно, будет не верно. Даже больше — это абсурд. Ибо нельзя есть щи с радугой, например, как нельзя в декабре гулять по улицам, одевшись в ткани грез.

Любовь по Платону — «есть тоска души по красоте, стремления божества, обитающего внутри нас, к божеству, выражающемуся в красоте»

Мудрый Платон городит чепуху. Ибо я не красив и божество во мне не квартирует, во мне живет неиссякаемая тоска, а она не божество.

Никто не знает настоящей правды, но можно сказать о любви, что это «пленной мысли раздраженье».

С таким же правом можно сказать, что она суть взаимопритяжение инстинктов.

И то и другое — одинаково к чорту не годится.

Бросим философию, она больше ничего не заслуживает.

Скажите мне, моя дорогая, как Вам нравится заключительная фраза моего эскизика «У схимника». Сочтете ли Вы ее искренней? Вы знаете, я очень хотел бы познакомиться с Богом и кое о чем поговорить с ним. Мне бы хотелось сказать ему, что он очень плохо поступает, не читая тех книг, которые пишутся на земле. Я думаю, что они заставили бы Его Власть прекратить продолжение человеческого рода на земле.

Ведь совершенно бесполезно жить, все жить и потом писать об этом в книгах.

Впрочем, это опять философия.

Философия — самый сладкий яд из существующих на земле.

Вот что — скажите мне подробно, куда именно Вы едете и зачем Вы едете? В Астрахань или в Ярославль? И какие тому причины? Вообще, как Вы живете и чем? Каковы Ваши дела и прочее?

А мне прислал Лазарев 13-е письмо — я ни на одно не отвечал ему. Он пишет, что первого марта, которое уже, кажется, прошло — подает на меня жалобу, т.е. вексель.

Я не отвечаю ему, но, ради Аллаха, Володя, спроси ты его сколько ему надо?

Я бы пожертвовал эти деньги раненым абиссинцам. Нужно пожалеть абиссинцев — эти чумазые ребята, может быть, в состоянии поколотить и еще каких ни то европейцев. Европа же вполне заслуживает трепки.

А. Пешков