Е. П. Волжиной

Катинька! Цветы частью съел, частью спрятал. Тебе смешно? Я и тебя бы съел, хотя обедал сегодня очень вкусно в «Эрмитаже» на выставке. Наконец, завтра она откроется, эта махина. Знаешь — она великолепна и поразит тебя своей внешностью, когда ты увидишь ее. Я не теряю надежды, что ты ее увидишь. Я считаю это, — как говорил уже, — необходимым для тебя.

Само собою разумеется, что Давыдов жив и здоров, обысков никаких не было и до августа — до приезда Императора — нас, наверное, не тронут. Думаю, что в августе меня отсюда или вышлют, или арестуют на время пребывания Его Величества. Это будет очень глупо — я не желаю его величеству никакого зла — царствуй на славу нам, царствуй на страх врагам — я не могу этому помешать, да если б и мог — не стал бы. Россия слишком глупа для того, чтобы не быть монархией. И вообще судьбы ее ничуть не интересны для меня в данное время — да и вообще я интересуюсь гораздо более человеком, чем людьми.

В данное время для меня весь интерес жизни в тебе. Маменька моя! Если бы ты была здесь! Мы ходили бы с тобой по выставке и покупали вещи для дома. Я уже наметил кое-что. Так, например, я куплю себе самовар — очень оригинален. Куплю азиатских тканей и еще кое-что. Это в том случае — если ты не приедешь, приедешь, — будем покупать вместе. Пойдем с тобой во все красивые места города и окрестностей.

Сегодня мы с Давыдовым экспромтом были в оврагах за городом. Там так тихо, красиво и оригинально. Чувствуешь себя далеко, далеко ото всего. Думали про «них» и молча лежали, глядя в небо. День хороший, воздух чистый, небо ясное, и вокруг нас шумит листва, точно невидимые ручьи текут в воздухе. «Она» к нему приедет числа 5-го, в Бузулук она поехала для твода глаз. Скорее бы ехала! Мне ужасно жалко его — он слишком бесхарактерен, и каждая неудача сбивает его с ног. У него не идет дело с хроникой, и он очень мучает себя за свое неумение, которое в сущности только непривычка к здешней жизни. «Она», наверное, поддержит его, возбудит его энергию и вообще повысит его настроение. Он сильно любит ее, хотя и говорит, что пора «сентиментальностей и поцелуев» ими уже прожита. Наверное — врет. Но — Бог с ними!

Скажи мне, — что делается у вас в газете? Матюш(енский) пишет пошло. Дроб(ышевский) — очевидно, этого не замечает. Ашешов говорит, что газету уронили и что в Москве взгляд на нее изменится, потому что у нее нет «направления». Пожалуй, он прав. Что, не нашли еще сотрудников? Что, Костерин не говорил, почему я не пишу?

А как вообще дела идут? Сообщи — это мне интересно.

Да, ради Бога, пиши ты больше о себе! Что ты думаешь, когда думаешь? Что ты делаешь и чувствуешь вообще? Катя! Прошу — пиши побольше! Я — весь день работая, пишу тебе много, а ты мне мало. И — пожалуйста! — гуляй. Езди на дачу, ходи, береги свое здоровье, укрепляй его. Завтра я целый день буду метаться, как сумасшедший, — утром открывать ярмарку и выставку, потом нам дают обед, вечером — парадный спектакль в театре, на который приглашены и мы. Вообще — печать здесь в чести. Это не Самара. Для нас устроено на выставке специальное бюро, где мы можем работать, нас приглашают на всевозможные обеды, собрания, заседания. Это все утомительно и скучно. Министров сюда наехало — куча! Завтра вечером я буду познакомлен с одним — с мин(истром) земледелия. Познакомился с разными «особами» — с Григоровичем, Каразиным, Верещагиным. Вчера был у губернатора, который сделал мне выговор за резкость тона.

Он — премилый, вежливый и очень разговорчивый; беседовали мы часа полтора, и он обещал мне давать всевозможные указания и справки. И все они очень любезны с представителями печати, что вполне естественно. Они наделали массу промахов и ерунды и побаиваются газет. Несмотря на их крупное значение — все они довольно-таки мелкие люди и скоро надоедают. И все здесь неинтересно мне и не нравится. Тошно без тебя, вот что. Мамочка, покойной ночи! Уже солнце всходит, и я ложусь спать.

Будь здорова и покойна за меня. Целую ручки.
Алексей

Кланяйся всем, кому найдешь нужным. Сердечный привет маме и Шуре.