Е. П. Волжиной
Когда я прочитал твое письмо, Катеринка, я прежде всего подумал: бедная девочка, как ей должно быть было скучно писать такую длинную реляцию и на такую пошлую тему. Потом я прочитал его еще раз, и мне стало хорошо и спокойно. Я увидал, что ты серьезнее меня в этом отношении, что у тебя более моего характера, что ты дороже меня ценишь мое самолюбие, и что я в твоих глазах являюсь более крупной ценностью, чем в своих. Я вообще очень дешево ценю себя и плохо отношусь к себе — ты, кажется, исправишь этот недостаток. Ты уже не девочка в твоем письме, а будущая семьянка, женщина и мать. И ты так хорошо, заботливо относишься ко мне. Спасибо, Катя! Для меня это новость. Меня все только эксплоатировали, до тебя я был людям настолько дорог, насколько был им полезен. С меня брали, но мне никто ничего, кроме горя, ударов и оскорблений, не дал. Ты, кажется, дашь мне много нового и, думаю, хорошего. Я отдам тебе за это всего себя, всю мою душу, все ее мысли. Я буду для тебя всем, чем ты захочешь меня видеть, не только мужем — другом, братом. Ты будешь хорошей, чуткой и твердой подругой мне — да? Милая моя, детынька! Желал бы я, чтоб Бог, в которого ты веришь, помог тебе сделать из меня хорошего человека для всех и лучшего для тебя.
Родная — не беспокойся! Я уплачу все долги. Как будто их уж так много! Уплачу, и ты сделаешь себе приданое и приедешь к себе, т.е. сюда.
Приехать сюда — это не удовольствие, а необходимость. Заметь, что выставка — это важное, национальное дело, дело всего государства, результат деятельности слишком ста миллионов людей, трудившихся в течение пятнадцати лет — считая от Московской выставки 1882 г.
Тебе, жене литератора, нужно знакомиться с жизнью страны, в которой он намерен быть не «последней спицей» ее культурной колесницы. Круг моих интересов и идей должен быть доступен и знаком — а то мы не будем понимать друг друга. Приехать сюда надо, Катя.
Кстати — Вера Казанцева не объяснялась мне в любви, а объяснялась Нина, которая теперь в Вятке и здесь не будет. Да и Вера, наверное, не будет. Но это пустяки. Мой псевдоним для Одессы — Химера, для Нижнего — Некто X. Химера — это очень идет ко мне — ибо я действительно представляю из себя страшную путаницу хорошего и дурного. Боюсь, что тебе придется много потрудиться надо мной раньше, чем уяснить себе мою душу. Катя, если б я мог, я открыл бы ее пред тобой, и ты сразу увидала бы, что мне нужно дать и что у меня нужно отнять для того, чтоб я был тебе ближе и дороже. Ведь мы сходимся друг с другом на всю жизнь, подумай! — на всю жизнь. И вдруг, рассмотрев меня, ты увидишь, что ты не того искала, что нашла во мне, и тебе такого, как я, не надо. Катя, родная, как я боюсь этого. Непроста, больше не буду.
Работаю. В «Листке» за неделю взял 39 р. 24 к. — они платят мне по 4 к. Кое-что купил себе, буду и еще покупать нужные вещи понемногу. Вышлю тебе скоро денег для расплаты с долгами. Поверь — всё будет хорошо, если ты захочешь. Видишь, как я бодр и здоров, зная, что ты любишь меня? Бодр и весел даже, хотя есть причина печалиться.
Моя хорошая Ел. Мих. Чер(нова) — умирает. У нее чахотка, и она беременна, после родов ее ждет смерть. Чахотка неизлечима уже. Мне жалко эту милую женщину, которая относилась ко мне, как мать и сестра, любила меня, ценила и говорила мне очень часто слова горькой правды. Мне очень, очень жаль ее, Катя. Голубка моя, это был человек, который не сделал мне ни капельки зла, никогда ничем не задел меня, не причинил мне никакой боли за все время нашего знакомства. Мне ли не ценить это? Больно чувствовать себя бессильным и не иметь возможности помочь человеку, столь дорогому, так хорошему. Они теперь живут под Москвой, но скоро — около
Давыдов кланяется тебе, напоминает о карточке. Он славный малый? Я думаю — да. Ты не согласна?
Целую.
Алексей