Е. П. Волжиной

Сейчас прочитал — который это раз? — все твои письма. И их мало и в них мало. А последнее — это верх совершенства!

В предыдущих нет ничего — а последнее кратко и ясно и неожиданно гласит:

«Мне так трудно, тяжело жить, а он — поддержать меня не хочет”

Родная моя — да откуда же я знаю, кто мне сказал, что тебе трудно жить? Твои родные не говорят мне об этом ни слова, твои письма — короче птичьего носа и пишутся тобою всегда наспех, между строк же их я не прочитал ничего, ибо между их строк торчат эти глупые серые крапинки. Домой ты тоже не пишешь ничего подробно. Я помню, что я о многом тебя спрашивал — ты пока еще не отвечала мне.

Ах, Катя — как все это странно выходит. В сущности я, несмотря на твое обещание писать мне обо всем — ничего не знаю о тебе, и сегодняшнее твое письмо как нельзя более твердо убедило меня в этом.

Ради Бога — брось ты этих родных и или возвращайся сюда или же переезжай к Поповой, ради Бога.

Я начинаю представлять себе этих родных людьми, которые способны искусать и исцарапать тебя, исщипать, исколоть иглами. Они, наверное, великолепные люди, и я, право, ничего не имею против их — пусть они ежедневно имеют дело с лихорадками, я очень рад — но я не хочу, не могу, чтобы ты жила у людей, которые тебе неприятны, которые тебя не понимают, не знают, не ценят, стесняют, мешают тебе жить.

Катинька — это замучает меня — переезжай к Поповой, умоляю тебя. Что они, эти тети, дяди, племянники и внучата твои, — что они — слепы, кривы, хромы, глухи?

Решительно отказываюсь представлять себе людей, которые могли создать тебе положение, которое заставляет тебя плакать.

Был сегодня у мамы — кажется, я расту в ее глазах.

Кажется — быть может, я ошибаюсь. Шура пишет тебе письмо, посидел с папой — он по-прежнему плох — но как я жалею, что я не был знаком с ним в то время, когда он был здоров и моложе!

Он умница, мало этого, он философ!

Детка Катя — ты молишься?

Молись, чтобы напечатали мой рассказ, который я посылаю завтра. Если его напечатают, он сделает шум — а это ускорит наше будущее.

Как ужасно, стыдно мало ты пишешь! Пишешь, что тебе не нравятся светские парикмахеры — это хорошо, но не пишешь, что тебе нравится некий Кузя или Леля или? Это нехорошо! Положим, он твойродственник —единственное достоинство, которое я признаю за ним — но ох уж эти родственники!

Он кузэн? Его зовут Максимилиан?

Я знаю одного Максимилиана Протопонтиду, венгра-трубадура, но его сарацины посадили на кол и затем расстреляли — с тех пор он меня не беспокоит.

Этому Максимилиану я того же желаю — т.е. не на кол сесть, а каким-нибудь способом не беспокоить мой сон — он может отправиться в кругосветное плавание, если он моряк, или пойти путешествовать вокруг света пешком, если он сухопутный человек.

А то я, знаешь, ложусь в постель и вдруг вижу — на потолке сидит Максимилиан и ехидно улыбается. Я зажмурю глаза — он исчезнет.

Открою — он сидит под столом и показывает мне оттуда язык. Ну скажи, голубка моя, разве такое поведение достойно такого приличного молодого человека, каким я считаю Максимилиана. Он не дает мне спать — ну хорошо это? Хорошо?

И тем не менее я ложусь спать, ибо уже пора.

Будет время, когда я не буду считать себя вправе делать это, не уложив предварительно тебя, моя детка. Ты спишь теперь, ибо уже 4 часа. Ты спишь на чужой кровати и под чужим одеялом, что всегда очень неудобно. Можно ли мне купить для тебя — для будущей тебя — хорошенькое голубое одеяло? а розовое? а тигровое? Позволь!

Итак — я жду твоих писем, твоих решений, твоих милых глазок — жду тебя больше всего.

Твой Алексей

Целую ручки. Глазки. Ножки.

Всю целую.