Вы живы — это хорошо. А некто из Питера, — сообщил мне, что Вы сильно хворали и даже умерли после того.
Признаюсь, я еще тогда усумнился в этом — ибо непохоже на Вас такое глупое деяние, как смерть, прежде чем исчерпана жизнь. И из войска Вы вышли. Следует ли полагать, что теперь Вы поступите в монахи? Во всяком случае я жду «дальнейших поступков» и вполне уверен в их оригинальности. Клянусь всеми идолами — Вам весело живется!
Я вот не могу этим похвалиться, несмотря на то, что стою около такого «живого дела», как газетное. Ах, вы и не можете себе представить, как я глупо чувствую себя в этом деле! И, я уверен, Вы совершенно лишены точного представления о «деле» самом по себе.
А тут есть над чем посмеяться. Вы представьте только себе несколько молокососов-дилетантов, якобы руководящих общественным мнением и от сознания важности исполняемых ими задач — надутых и гремящих, как свиные пузыри с горошинами.
Животики надорвать можно от смеха.
Тем не менее — я принимаю деятельнейшее участие в этой какофонии заезженных фраз и изо всей мочи дую в поношенную трубу либерализма.
Все равно — грехом больше, грехом меньше — Бог мне ничего не простит…
Я вышлю Вам на месяц нашу газету, дабы Вы видели, «чтб то есть». И согласно Вашему желанию, вышлю две вещицы… напечатанных в оной.
Вы знаете — недавно «наша пресса» в лице таких органов, как «Гражданин», «Новости», «Одесские Новости», «Приазовский Край» и «Волынь», — дала мне трепку за то, что в одном из моих фальетонов «между сизых туч сквозили голубые улыбки неба».
Сего вольного духа оказалось достаточно для того, чтоб сопричислить меня к лику декадентов и задать мне маленькую встряску.
Я остался доволен ей — люблю, когда люди откровенно рассказывают о своем туподушии.
Мои литературные успехи из рук вон плохи — моя жизнь полна отчаяннейшей тоски. Но я креплюсь — не потому, что обременил себя надеждами, а потому, что любопытно знать, что еще будет со мной и в какие положения жизнь поставит меня?
Газетная работа опошляет ум и портит стиль — вот какие достоинства есть в ней. И это не суть главные и не суть все… Их много — как внешних врагов в рубахе и портах русского воина.
Вы мне, надеюсь расскажете Вашу одиссею в Петербурге? Уверяю вас, что прошу об этом не в силу простого любопытства, а из очень сложного интереса к Вашей сложной фигуре. Такие, как Вы, — вымирают уже.
Знаете что? Вращаясь всю мою жизнь среди разночинца — этой «новой культурной силы», — сплошь пораженной демократизмом — и, видя изредка истинного дворянина, — я чувствую большую скорбь… О ком, о чем? О всем хорошем. Оно было только тогда, когда у нас дворянин — был носителем культуры, а ныне оно мельчает и вымирает. Литература у нас — дворянская, музыка дворянская, архитектуру понимали только дворяне — все хорошее… истинно красивое и благородное — умели понять только они, дворяне.
Они внесли на своих плечах культуру в нашу жизнь и — тяжесть была не по силам — сломались.
А эта «новая культурная сила» — разночинец, — к которому по крови и положению принадлежит и Ваш покорный слуга, — разночинец создал смуту в умах, и это все, что он дал хорошего. Пока?
Не думаю я, чтоб при его нищенских душевных ресурсах он родил еще что-нибудь… Ах, он погибнет, разночинец, ибо он верит (в) непогрешимость своего Бога — Большинство. А Большинство — я хоть всегда напишу его с большой буквы, но это не будет свидетельствовать о моем уважении к нему — нет, это только рассеянность.
Впрочем, я говорю старые вещи.
Говорить о себе, Б(орис) В(ладимирович), — едва ли стоит. Ибо все, что могу сказать — будет тошнотворно. Город Вы знаете?
Если Вы в нем не были, но имеете о нем хорошее представление — не приезжайте сюда — и у Вас одной иллюзией останется больше.
Но если Вас когда-либо заинтересует пыль — здесь именно Вы встретите все виды ее. Еще здесь есть кумыс. Это для меня некоторое мифическое пойло, и я о нем не скажу ни слова. Мы не знаем друг друга. Я испортил себе язык с этой чортовой газетой.
Здесь есть женщины. Достойные внимания мужчины сидят в домах терпимости, те же, которые не способны разбудить вашего равнодушия к жизни — ходят по улицам и портят их своим присутствием.
Красятся здесь — как в Персии и даже еще грубее. Вы поцелуете «ее» в щеку и счищаете этот поцелуй с ваших губ перочинным ножом, потом дважды кряду умываетесь и тогда ваши губы — м.б. — освободятся от краски.
Ну, вот Вам письмо, вдохновленное мне мигренью и опасением, что если я по скорости не отвечу Вам, — Вы тоже будете молчать с год времени.
А пока до свидания. Завтра вышлю газету.
Ваш А. Пешков