По получении этого письма ступай, моя Лелька, в фотографию.
Письма твои получил оба, моя голубушка Леля, и очень рад и доволен тем, что они такие теплые и мягкие. Действительно, кажется, у нас с тобой в конце концов установятся хорошие, бесподобные отношения. Пусть будет это скорее!
Ты плачешь? Не надо! Будем радоваться тому, что наконец наши отношения отольются в хорошую, чистую форму!
Не заботься о том, как и что я буду чувствовать, когда ты будешь женой другого, это не важно, было б хорошо тебе, мне ж будет хорошо, коли ты будешь часто смеяться и меньше думать. А вот Болеслав? Вникнет ли он в суть нашей философии сердца и сумеет ли встать в курс наших общих отношений сразу? Вот что важнее всего.
А затем, Леля, — просись в Тифлис. В Тифлисе лучше — в Баку я не могу себе представить тебя и Лельку. Грязно, жарко, погано. В Тифлис, голубка, в Кутаис, в Батум — но не в Баку, пожалуйста.
Затем: я не двинусь из Нижнего до поры, пока «Р. В.» не напечатают моих рассказов и пока я не напишу рассказ для «Р. Б.». Это необходимо: во-первых, потому, что даст мне возможность рассчитаться с патроном2, во-вторых, кое-как одеться, ведь мне буквально не в чем на улицу выйти. Живу я теперь все так же скверно с внешней стороны, как и раньше. Денег — ни гроша! Очень похудел, говорят, и сам чувствую истощение, слаб и хил. Но это не важно, ибо психика моя теперь ничего себе благодаря моей маленькой девочке, которую я крепко, крепко целую за ее письма в ее маленькое чистое и доброе сердечко. Милая моя Леленька, милая, милая, хорошая женщина, я люблю тебя очень и, наверное, мы не потеряем больше друг друга.
Ты хочешь прислать мне денег? Голубонька! Не надо! Но снимись в рост, лежа на чем-нибудь, и с цветами кругом! Снимись, прошу! Сделай это, пожалуйста! Я куплю хорошие рамки и поставлю тебя у себя под носом, чтоб всегда видеть. Сделай, побалуй меня, прошу, Леленька, милая, прошу очень!
Жду такой большой карточки. Большой! Это стоит 2 р.! Ведь ты не меньше прислала бы мне! Снимись же! Ты не можешь представить себе, как я хочу этого! Я кончил о карточке, уверенный, что ты не обидишь меня отказом!
Теперь: скажи Антоновскому спасибо за его обещание.
Селецкий просит твою карточку с надписью твоей рукой, для чего хочет, чтоб я послал тебе карточку, а ты, написав на ней, возвратила ему. Нужно ли дать? Я не могу понять, как он относится к тебе, но не думаю, что он теперь относится хорошо к чему-либо. Не думаю, потому что не вижу этого.
Письмо к Калюжному хорошо. Посылай по адресу:
Тифлис, Управление Закавказской ж.д., Отдел Статистики. Александру Мефодиевичу Калюжному.
Ты помнишь Марью Людвиговну Точицкую? Она здесь. Здесь же и мать Метлиных. Говорят, скоро приедут дети. Сомов подал губернатору проект о повышении уровня Волги. Этот проект очень оригинален, но едва ли будет принят, хотя и исполним.
Так ты, моя хорошая, не голодаешь теперь? Это славно! И это заставляет меня быть уверенным в том, что ты не отговоришься теперь уже от присылки мне карточки тем, что, мол, денег нет!
Лелечка! Пришли! Как это будет любо мне! Ты лежишь маленькая и гибкая, а кругом тебя цветы! Это будет красиво! А ведь я поэт, пожалей же меня! А то снимись так за цветами — чтоб нижняя часть лица была скрыта и виднелись бы только одни твои глазки!
Это будет тоже красиво! Я хочу иметь 100 твоих портретов во всех положениях. Я хочу видеть тебя. О билетах ты не беспокойся, напиши, когда нужно будет, и я устрою как до Перми, так и до Астрахани. Я уже написал Калюжному, но в своем письме не говорил ничего о месте и о желании ехать в Тифлис, а говорил о том, как живу, и о тебе. Я хочу, чтоб он полюбил тебя, он такой хороший. Хорошо, кабы [написали] напечатали «Р. В.» и дали денег, я бы половину отдал тебе, и ты бы приберегла их. Я же гораздо больше потому хочу иметь деньги, что нужны рамки для твоих портретов — того, который есть, и того, который будет, — а не потому, что у меня нет брюк и других вещей.
Смотри, как я стал писать: не шучу, не иронизирую, не отношусь насмешливо и скептически ко всему, как это было раньше. И знаешь что? Со мной произошло что-то странное от этой встречи с тобой, — я стал моложе и захотел жить.
Почему это? И не ошибаюсь ли я? Не знаю. Но есть что-то новое, и это новое — прежде всего любовь к тебе, любовь несколько иная, чем прежде, и, как мне кажется, очень хорошая. Ошибаюсь м.б.? Настроение только? Не знаю! Пиши скорее.
Твой Максим