Только что отправил письмо к тебе, моя хорошая Леля, как тут же, на почте, получил твое.
Не могу выразить, какое скорбное, грустное чувство охватило меня, когда я прочитал его. Я вообще страшно тревожусь за твое будущее и эта тревога, вместе с тоской о тебе, с каждым днем все возрастает — а тут оказывается, что ты и голодаешь и наверное о 9/10 твоих страданий еще умалчиваешь.
Бедный животик! Ты прости меня за то, что у меня бывают такие злые минуты, когда и ты становишься не дорога мне, не мила, не могу я отрешиться от них — ведь на мою долю тоже не мало досталось щелчков от жизни — ты знаешь это, и сердце у меня страшно наболело.
Милая Леля, напиши Калюжному о том, чтоб он похлопотал о мне. Тогда я поеду в Тифлис, устроюсь там — и буду высылать тебе на житьишко деньги. А потом — м.б. Болеславу позволят жить там и — как бы мы зажили! Я стал бы работать в «Кавказе» — и имел бы место. Он тоже нашел бы для себя что ни то — отдохнув от мук и передряг. Ты была бы нашей общей и очень плохой — хозяйкой, Лелька училась бы. Хорошо! У меня была бы семья! Я был бы рад всему этому — и мне хорошо было бы. Тогда и всем было б хорошо, ибо я не покладая рук работал бы и деньги мы огребали б лопатой. У нас — свой кружок, маленький, милый и тесный. Кузьмовна, Калюжный, Федя и всё. Остальные — да погибнут в пучине забвения. А пока что — потерпи, Леля. Не падай духом, Бога ради!
Сегодня я послал в «Р В» еще рассказ и просьбу поторопиться печатанием. Как только вышлют деньги, пришлю тебе сколько смогу. И ты тогда снимешься — визитную в рост. Мне очень нужна такая карточка, Леля. Это серьезно.
Итак, пиши Калюжному. Я в свою очередь тоже пишу ему сегодня. Ты напиши ему откровенное хорошее письмо, ты умеешь это — и в нем проси его взять меня под опеку, ибо он человек, которого я люблю. Он поймет тебя, полюбит и примет участие горячее в наших общих делах. Он пристроит Б П — и всячески поможет нам.
Тогда бы, Леля! Тогда бы мы доплыли до тихой гавани и бросили якорь.
Итак, гни на Тифлис, Кутаис, Батум, но не Баку, избави боже! — там и ты и Лелька умрут от жары — гни на Тифлис и верь в серьезность моих намерений. Сколько потерял я в тебе, я высчитал сердцем. Очень много. Мое настоящее чувство к тебе едва ли любовь, для любви оно слишком грустно и больно. Но, моя милая, Рок! И я не знаю, как ты смотришь теперь на меня и за что считаешь меня после того, как я несколько раз был груб и жёсток с тобой — я не знаю этого и боюсь, что уж мало осталось в тебе хороших чувств ко мне.
Но — смотри! И я с этим мирюсь. Мне дорога ты, Леля, как все лучшее в моей жизни.
Недавно я написал стихи, в которых — говорю — что уж раз суждено мне жить на свете одному, так не буду ж я отныне поклоняться никому9! И в них нет противоречия, ибо я не поклоняюсь тебе, а так просто ты дорога мне, очень хорошая женщина. Но будет.
Поклонись от меня Леле и Кор(саку) поклонись. И вот что: Антоновский переводил для «Р Б» книгу Дюринга: «Ценность жизни», — нельзя ли у него стащить экземплярчик перевода? Попробуй-ка, Леля.
Итак, ты голодна. Я тоже, и очень. Питаюсь исключительно милостию В. Д. и чаем, если он есть.
Пишу большой рассказ для «Р. Б.». Скоро напишу, наверно. Пробую стихи. Кажется, удаются. Мне все хочется посвятить тебе что ни то очень оригинальное, и не маленькое, и поместить в большом журнале, чтоб разные пузыри полопались от зависти. Крепко жму рученьку тебе, хорошая Леля.
Твой Максим