За письмо спасибо, искреннейшее спасибо, Владимир Галактионович. Я так рад, что Вы за мной посматриваете и не отказываетесь так хорошо и просто указать мне на мои ошибки.
Хотя в данном случае — моя ошибка только в том, что я не взял из набора очерков назад, и таким образом они появились на другой же день по получении мною письма из «Р(усского) Б(огатства)». — А при разметке № я в редакции не был и не знал, что гранку со ссылками на воспоминания Соллогуба, Панаева, Головачевой и Шелгунова — цензор выкинул. Таким образом Н(иколай) К(онстантинович) остался один, и получилась большая нелепица — злостного характера, на что Вы мне и указали.
Но, В.Г., поверьте мне, что ссылка на Н.К. не была вызвана моим недовольством редакцией «Р.Б.»
Ведь я не знал, что он читал «Ошибку» — и напротив, я был убежден в противном — тем более что письмо из «Р.Б.» подписал кто-то Топорников. Мне больно за Ваше подозрение, — снимите его с меня — даю Вам честное слово, совесть моя чиста.
И позвольте Вам сказать несколько слов по существу вопроса.
«Личность общественного деятеля будет на виду, что ни говорите против этого», — пишете Вы. По-моему, это печальный факт. Жрецы древности, скрывавшие тайны своего служения богам от толпы — были проницательнее наших литераторов, сдирающих друг с друга сюртуки на глазах публики. Грязное белье писателя в руках публики — это ее возражение по существу против идей и деятельности его. Она — подлая, и ей очень выгодно указать на то, что учитель и судья ее — сам плох и не выдержан.
Затем — обсуждение личности — деятеля — для меня всегда будет делом непонятным мне и ненужным для уяснения его роли в жизни и степени его влияния на нее. Характер же наших «литературных воспоминаний» — на мой взгляд совершенно непорядочен. Вспоминающий то и дело кладет клейма на лбы покойников. Это бесполезно. Жизнь — справедлива в этом случае, она сама заклеймит кого нужно.
А публика, ее суд, — простите меня, — в глазах моих не ценно это. Наша публика! Ведь я сам тоже «публика». Не люблю ее тем не менее. Порой из недр ее — из ее гнилых недр — исходят голоса. Вы, наверное, знакомы с ними. И вот два таких голоса ныне лежат у меня в столе. Один говорит как раз о Н.К. Прежде всего — Н.К. устарел и сам запутался в своих «прорицаниях», — говорит голос, принадлежащий какому-то дубовому марксисту, подписавшемуся «Читатель». Затем Н.К. пьет водку — автор сам видал его пьяным на петербургских журфиксах. Нордау доказал-де, что роль всяких пьяниц и больных — безусловно вредна. А потому — как можно верить в то, что пишет Н.К. о марксистах? — Он и устарел и отравлен алкоголем. Даю Вам слово — это прямой смысл статьи. Написана она языком той площади, с которой пришел в литературу г. Бельтов и К°. Подла она и грязна.
Другое ослиное лягание принадлежит какому-то г. Любичу из Киева. Этот несколько чище и пытается быть объективным. Он нападает — наскакивает — не только на Н.К., но и на Толстого и на Чехова, на Иванова и на Протопопова. Все эти люди «морочат публику». Они «давно утратили веру в себя и истину» и «холодными, лживыми языками говорят о вышедших из жизни понятиях и забракованных ею идеях»
Какая мысль толкнула этого господина писать свою штуку, я не знаю. Я и не вижу мысли — вижу только желание оскорбить людей за что-то. А за что — не знаю тоже. Очень подло все это.
В частности о Н.К., в его статье о Некрасове меня задевает вот что — он холоден и нетактичен в ней. «Оскорбление, нанесенное моей, Мих(айловско)го, юной душе Некрасовым» — сквозит везде, где он, Мхл., говорит о нем, Нек(расове). Он признается, что «его смущала личность Некрасова». Зачем он признается в этом врагам Нек(расова), против которых вышел? Зачем вообще он признается в этом и ином?
Такое признание — хорошо рисует его, Мих., но еще гуще делает тень вокруг души Некрасова.
Мне царапает душу эта нота — и я вспомнил ее, когда писал очерки. Я говорил, что у нас в литературе — гробокопательство — стало привычкой и что даже Мих. не избег ее.
Простите — я утомляю Вас? Бросаю.
Голубчик В.Г., снимите с меня подозрение в намеренности моей выходки против Н.К. — мне тяжело будет, если Вы не снимете его, я, право, не заслуживаю такой казни. Это казнь — ибо это исходит от Вас, а я Вас очень люблю и дорожу Вашими отношениями ко мне. Я очень одинок и плохо понимаю жизнь, Вы же так добры ко мне. И я боюсь ущерба в Вашем взгляде на меня, хотя и не знаю его, Вашего взгляда.
До свидания! Поклон Вашему семейству.
Жду Вашей карточки.
Уважающий Вас А. Пешков