В то время, как Вас, дорогой Б(орис) В(ладимирович), радуют мои литературные прыжки — я огорчаюсь за Вас и завидую Вам.
Я огорчаюсь за Вас — ибо слышал, что Вы бросили филологию и поступили в гвардию — это тоже солидный прыжок! — что Вы больше не пишете стихов и все возитесь с женщинами, и я думаю о Вас: вот скоро он обкушается этим бесспорно лакомым и — бесспорно? — однообразным блюдом, обкушается, и ему будет скверно.
Это мне грустно. Хотя мне, знаете, порой кажется, что Вы нуждаетесь в шпорах, что Вам надо бы хлебнуть горя, и много острой боли сердца, и много тоски. Вы бы пожили этим и потом все переработали бы в стихи, в звучные стихи — острые, как иглы, и красивые, как цветы. Умеете Вы владеть грустным даром раскрашивания голой и грубой действительности красками рифм и фантазии! (Куда Вы девали переводы Метерлинка?) От души желаю Вам отравиться женщинами! Вам, право же, нужно получить трепку, уверен, что жизнь, с которой я, по Вашему мнению, близко знаком, позаботится о Вас, к моему удовольствию, к Вашей пользе, и встряхнет-таки Вас! Она умеет делать это артистически.
Я завидую Вам, ибо Вы, наверное, видите истинных аристократов; людей с тонкими чувствами и вкусами, с изящными манерами, красиво одетых, красиво говорящих, которые понимают искусство, ценят его; в новом не ищут старого и, желая жить, — умеют жить. Вы ведь видите таких людей? Я думаю — да, и я, — радуясь за Вас, — завидую Вам.
Я бы хотел видеть их, ибо меня очень утомляет жизнь среди господ, которые думают, точно дрова колют, которые стараются спрятать свое, часто весьма оригинальное, — «я» — где-то у себя в пятках, среди господ, у которых нет своих слов и мыслей, таких, которые, зарядив себя раз на всю жизнь чужим порохом, — от времени все более теряющим свою силу — скоро исчерпаемы и затем уже невыносимо скучны.
Человек крайностей — я принимаю культуру, если она вполне закончена, если она блестит всюду — даже в ногтях, и я отрицаю ее, если чувствую в ней несовершенство деталей, диссонанс. Сам я никак не могу и никогда не буду вполне культурен, и даже не хочу пробовать быть таким, ибо зачем портить себя? Зачем изображать из себя карикатуру? Да?! Я хочу остаться типичным, цельным босяком, но иногда — или, вернее, всегда — хочу издали смотреть на изящное и вдыхать в себя его запахи.
И вот мне не на что посмотреть.
Пожалейте меня!
И позвольте мне завидовать Вам.
Коля пробудет здесь до февраля. Кланяется.
Если имеете возможность — окажите услугу, достаньте «Самарскую Газету» за декабрь с половины — №№ не помню — прочитайте в ней очерк: «Мой спутник» и, будьте добры, сообщите Ваше мнение о сем произведении моего «остроумного пера».
В феврале-марте пойдет мой очерк «Челкаш» в «Русс(ком) Богатстве». В «Русс(ких) Ведом(остях)» в феврале — «Рассказы Изергиль» Числом — три. Очень курюзны. Но до той поры мы еще — надеюсь? — спишемся.
Пожалуйста. Пишите. Вашего письма не получал. Сообщите, нет ли у Вас связей с «Новым Временем»? Тогда буду просить Вас устроить мне льготную высылку газеты. Для меня она необходима.
Я, конечно, по-прежнему беден, как святой. Мой адрес: Полевая, д(ом) Прилежаева. До свидания!
Ваш А. Пешков
ПР. Пишите мне, пожалуйста, или более мелким почерком или на бумаге большего формата, чем та, которую Вы обыкновенно употребляете для писем.