Сердишься ты. Я тебе писал, писал черными чернилами бледные письма, писал всюду и в Тифлис, и в Полтаву, и в Минск, и в Варшаву…
А(лександр) А(лексеевич) на ярмарке и очень занят. Разве ты не получила его письма? Он говорил, что писал тебе.
Я тоже писал два или три письма. А полтавское получила?
Вот что я узнал о работе.
От Силантьева: работа будет не ранее весны. (Это работа на выставке.)
От Анненского: работа будет и О(льга) Ю(льевна) во всяком случае получит ее, ибо она на хорошем счету как работница. Но когда — это трудно сказать, когда будет работа.
Снова пишу красными чернилами. Из Казани денег не шлют до сего дня. А сей день — день уплаты за квартиру. И дома ни гроша.
Я часто думаю чем мы будем жить зимой и не вижу, чем.
Вот уже вторая неделя, как «Волгарь» не печатает меня, хотя рукопись в редакции. Нет ли у Фомы знакомых в «Неделе»? Я спрашиваю тебя об этом не первый раз.
Нина — переписывает мне два рассказа — для «Русского Богатства», но я не думаю, что их напечатают, ибо перестал я ждать чего-либо хорошего.
Когда пишешь для денег — трудно писать хорошо. А я пишу все только для денег. И кажется, что я сойду на степень мелкого газетного работника — жалкая роль. Я лучше застрелюсь, чем дойду до этого.
Мне никто не хочет помочь и все, напоминая мне о обязанностях, не дают мне даже тени прав.
Не буду болыыу писать, я не в духе.
Твой Максим